«Верни мою ушанку, сукин сын!»
Дрались бомжи у входа в магазин,

Но изъяснялись пафосно и с чувством.

Вцепился в нос, но ощутил вину:
«Ничтожество, ты драл мою жену!»

Как зло и пусто.

Как зло и пусто в городе большом.
Подросток с устрашающим ножом:

– Алё, Наташа!

Забейся в угол. Есть у них любовь.
Их возбуждает пустота и кровь.

И правда ваша:

Иди и смейся, есть на то резон.
Бомж сплевывает зубы на газон

И снова весел.

Я снова жив в объятиях твоих,
Здесь хватит места даже на двоих,

Здесь хватит места для тоски и песен.

Снова город опустел
Осенью реминисценций,
Недосказанных сентенций
И невыпущенных стрел.

Снова молча проходить,
Взглядом впитывая стены,
Образ в памяти нетленный
Воскрешать. И бередить…

Неутихнувшую рану
Помнить вкус щемящей боли,
Чтоб в веселии застолий
Не притронуться к стакану.

Чтобы в хоре песнопений
Ранить слух фальшивой нотой
И притворною заботой
Ограждать от света тени.

Улыбаясь — улыбаться.
И желать добра всем сердцем.
За скрипучей старой дверцей
В тишине шагов остаться.

Мне светят яркие витрины
и длинношеие столбы,
как динозавры, спрятав спины,
пригнув сверкающие лбы.

Машина шинами щекочет
асфальт политых мостовых,
мотор кузнечиком стрекочет.
Как хорошо без постовых!

Люблю Москву весенней ночью,
когда все улицы пусты,
она ребёнком непорочным
спит без забот, без суеты.

И лишь трамвай, стуча по рельсам,
нарушил сон Москвы большой,
и покатился по Подбельской
без пассажиров за душой.

Застиранный хлоркой времени
до белизны джинсов,
город – избранник прошлого
спит и не видит снов.
Спят спокойные жители,
точно приняв бром,
а над городом плачет
ангел с одним крылом.
И у камней обветренных
в такт раздается плач.
Время не лекарь города.
Время – его палач.

Застиранный хлоркой времени
до белизны джинсов,
город – избранник прошлого
спит и не видит снов.
Спят спокойные жители,
точно приняв бром,
а над городом плачет
ангел с одним крылом.
И у камней обветренных
в такт раздается плач.
Время не лекарь города.
Время – его палач.

Меня уже зовут твои ступени.
Твои мосты подставили горбы.
Наверное, в час яблонь и сирени
В твоей пыли я высушу стопы.
Ты будешь рад, безмолвен и огромен.
Мы встретимся, как старые друзья.
Подумаешь! Я — женщина, ты –город –
Как будто нам с тобой дружить нельзя…
И по во сне приснившимся колодцам
Твоих дворов, по картам тупиков
Мне наяву узнать тебя придется
Из тысячи похожих городов.
А ты дождись. Я все равно приеду.
Меня, родную, примешь ты — ничей.
И мы продолжим старую беседу
На белом языке твоих ночей.

Этот пустой город
Крепок, как лоб атеиста.
Помню, как в наших спорах
Я становился артистом.
Но теперь это просто пустой город…

Ветер скользит за поднятый ворот,
Носит кругами
Шум под ногами.
И очаровывает меня
Заиндевевшей травы простыня, —
больше некому.
Огорождаю смехом слух,
Он стал слишком тонок.
И теперь я — ребёнок.

* * *

А ветер с карнизов
Райских птиц моих слизывает.
Отпускаю — к тебе летят.
Знают,
Их отогреет твой взгляд.

Сетка усталости, брейк впечатления,
Звездные полосы. Вечер. Луна.
Странная, бледная, тщетно она
Силится сбросить волну наваждения.

В лести запутался, в грязи состарился
Город, охрипший от крика во сне.
Мысли о лучшем погибли в огне,
Крышами город на небо оскалился.

Страшно глядит воспаленными веками
Небо в потухшие окна домов,
Ищет среди лихорадочных снов
Пасмурный блеск недосказанных слов…

…Звезды исчезнут и снова появится
Шумный, пустой, утомительный день.
Тело увязнет, останутся лень,
Брейк впечатления, сетка усталости.

В уголках твоих глаз укрывается осень.
Отражается в них шелест желой листвы.
Первый иней. Снежинок мерцающих проседь
Закружилась волчком в переулках Москвы.
На оградах узорных церквей и соборов
Вифлеемской звездой вспыхнул новый рассвет.
И людскою толпой оживленный проспект
Захлебнулся в потоке чужих разговоров.
Город, давший нам жизнь, не похож на отца.
Он — радушный хозяин, охотник до басен.
Растревожил немую поверхность Кольца
Рев стальных колесниц, выпускающих шасси.
Старина — инородное тело внутри
Модерновых витрин и стекла небоскребов.
Город, видевший то, как венчались цари,
Упокоился в Богом забытых трущобах.
Свежевыкрашен банковских зданий фасад,
Площадей вереница неоном искрится.
И лишь в снах, вечных снах нашей древней столицы
Оживает порой златоглавый царьград.

Небо над городом Рига -
Ты с неизбежностью чуда,
Ты в неизбежности мига,
Будешь светить Мне покуда
Я под Тобою живу.

Словно огромное око
Город Тебя вопрошает,
Стёклами тысячи окон
К спуску Тебя приглашает
В дом, где Я ныне живу.

В комнате, келье подобной
Встанем меж створок оконных,
Сядем за стол неудобный
Мысли увидим и звон их -
В Небе, которым живу.

В ИРКУТСКЕ ГОЛУБИ ПРОПАЛИ!
 
Хороший город — пыльный только,
задумчивый по берегам,
родной до боли (на помойках!)
и неудобный в смысле ям.
 
С претензией на стольность, даже,
поскольку верстами — тайга,
а здесь — мосты, многоэтажки,
два парка, цирк, колокола…
 
Вот уж чего, а их хватает:
церквей, костелов, синагог, -
все строятся, все ввысь взлетают,
как будто ближе станет Бог.
 
Растут и множатся тут рынки,
и забегаловок — не счесть:
от грязной чайханы до шИнка…
Ну, в общем, все в Иркутске есть!
 
Вот только… голуби пропали,
и, как сказал знакомый бич,
они предметом кухни стали
у беспризорных… Чем не дичь?..
 
ИРКУТСКАЯ ПАСТЕЛЬ
 
Деревянные улицы старого города,
я привычен уже к колдовским мостовым
и теперь забываю, как стЕпенно-гордо
вы когда-то казались всем миром моим.
 
Думал я, проходя под окошками теми,
что на свете величественней не найти
городов, где такие же были бы теремы,
городов, где такими же были бы мы!..
 
Под резными под теми лилась кружевами
задушевная песня моих стариков…
Я теперь далеко, за москвами, москвами,
вы теперь далеко от меня, далеко.
 
Только чудится мне, когда пригород старый
промелькнет меж перронов, полей и холмов,
что дома деревянные корни пускают
и живут своей жизнью средь каменных снов.
 
ПРОВИНЦИЯ
 
В тишине умирают сумерки.
Город пуст. Город знает, что пуст.
По немыто-растаявшим улочкам
бродит кем-то забытая грусть.

Бродит девочкой в сереньком платьице,
улыбаясь весне запоздалой,
и мещанские стелятся скатерти
на вечерние скудные чАи.
 
За кухОнными шторками — диспуты
о политике, о колбасе…
Гаснут окна в стремлении выспаться,
экономя и деньги, и свет…

Темные духи выходят на улицы
В городе ночи с ветром играть.
Лишь только кошки на них сыто жмурятся —
В городе ночи удел живых спать.

Танцы в пыли под лунным юпитером,
Под музыку веток и проводов,
Под ночью раскинутым мрака свитером,
Под взглядами тех, кто их видеть готов.

Странная ритмика движений заученных
Чарует глаза неземной красотой.
Лики домов, светом за день измученных,
Ценят те танцы оценкой простой.

Днем засыпают дома запыленные,
Духи уходят и улица спит.
Живые выходят днем окрыленные,
По городу ходят, им ветер свистит.

Только ему видны тайны двуликие,
Знает он ночи город и дня,
Знает живых и духов все лики он,
Знает и помнит, поет для меня. 

Если участь моя решена,
Если гаснут последние зори, -
Остается надежда одна -
Белый город у синего Моря.

Я ищу его тысячи лет,
С облаками, с дорогами споря.
Есть ли он вообще на Земле -
Белый город у синего Моря?

Где смогу преклонить я главу
И заснуть в необъятном просторе?
Прибегу, прилечу, приплыву
В Белый город у синего Моря!

Он обнимет, откроет врата,
Встретит радостью в солнечном взоре.
Защити меня, Город-мечта,
Белый город у синего Моря!

Одолею бесславную смерть,
Одолею забвенье немое
И приеду к тебе — умереть, -
Белый город у синего Моря!

Город таинственный, город не спит,
В ярких огнях утопает квартал,
Сотнями искорок брызжет гранит,
Город огромен — и город так мал…

Старый трамвайщик плетется домой,
Смена закончена — здравствуй, семья;
Ног он, уставший, не чует (зимой
По тротуарам скользишь, как змея).

Где-то скрипят вдалеке тормоза,
Носится резво трудяга-такси —
Пять пассажиров везет на вокзал,
Снова разлука и шёпот "прости"…

Там ресторан, рядом клуб-казино
Пестрой игрушкой, как в сказке дракон,
Манит к себе. Открываю окно,
Чтобы понять этой ночи закон…

Ночью биение слышу сердец…
Город ночной — повелитель и шут,
Город — и отчим, и добрый отец,
Все он вмещает: и зло, и уют. 

Стеариновый выкрик улиц…
Пластилиновый взгляд у домов…
Лица-маски уже проснулись:
Пляски мимик… Пласты умов…

Серпантины кривых проулков…
Конфетти пятаков-площадей…
Чёрный космос туннелей гулких…
Сотни снимков мостов в воде…

Перелески кварталов сонных
и опушки оглохших дворов…
Напряжённых вокзалов стоны…
Сотни нищих в тщете даров…

Трубы-стеллы заводов дымных…
На шоссе — разночинство машин…
Хоровод куполов старинных…
У высоток — штыки вершин…

Амальгама прудов-тарелок
и брусчатки надменнейший брус…
***
Ряд рисунков.
С утра — акварелек,
днём — гуашью цветной разживусь…

Город! Улочки – мелким морщинкам подобно.
Потоптались с лихвой по лицу твоему.
Все в порезах запястья домов. Но беззлобно
Ты твердишь: «Извиненья просить ни к чему».
И от розовых стёкол, упавших со звоном,
Просветляясь, волнуется водная гладь,
И поклоны на небо душой воспалённой
Шлёшь за право вдыхать здешних мест благодать.
Город! Чья в том вина, что тобой я не принят,
Что попал точно в сердце патрон холостой,
В том, что свержен, отвержен, отринут, низринут
Бьющей хлёстко, наотмашь твоей правотой?..
Что от ног, крепко сбитых в твоих километрах,
Поднимается вверх пыли огненный столб,
И, вздымаясь закатного пламени светом,
Обнимает меня золотой ореол…
Что, в пенале укрывшись обидою колкой,
Не ценил заоконного времени прыть,
И, ведя по тропинкам твоим, как осколкам,
Память ноет: «Забудь», не давая забыть…

Телеграфно: тире и точки,
И цепочки из них не сложить.
Жизнь порезана на кусочки,
А ведь это — целая жизнь!

… и названий нерусских странность
Нас смешила в детстве до слез:
Мы встречались на "Рожу лаукумс",
А по-русски — на Площади Роз.

Там, где позже огромный Ленин
Подаянья публично просил,
Там теснились кусты сирени
И ребячий люд голосил.

И остались в памяти прочно
Эти скверики без затей:
Две скамейки, клумба цветочная
И песочница для детей.

И раскачиваясь, летели,
Отсекая за мигом миг,
Словно маятник легкий, качели
Под восторженный детский крик.

***
"Дайле", "Дзинтарс", "Саркана Бака"…
Как мы в детстве любили кино,
Где рождалось из света и мрака
Наяву подобие снов!

Мы в нездешней жизни экранной
Для себя выбирали роль,
И мальчишка был Ихтиандром,
А девчонка была Ассоль.

Раздавался аккорд финальный,
И экран неохотно гас,
Но романтика странствий дальних
Наяву окружала нас.

Я теперь еще часто слышу,
Словно это было вчера,
Как скрипели на красных крышах
Проржавевшие флюгера,

Как гудки сквозь шторм и ненастье
Посылал в пустоту маяк,
Отводя от людей несчастье,
Чтоб домой вернулся моряк…

Романтический город детства
Не вернется, зови — не зови.
Он душе оставил наследство
Первой дружбы и первой любви,

Память звонкого детского смеха,
Одиночества, горьких слез…
И исчез, словно дальнее эхо,
Словно отблеск ушедших гроз.

Городская тоска. Просто…
Прозы два листа. Струсил!
Ты хотела на свой остров.
Я из слов собирал бусы…
Совпаденья не повод для злости.
Тишина. И опять грустно.
Но за нас судьба бросит кости,
И река любви сменит русло…
Как забитые в сердце гвозди,
Как Луна, что так светит тускло,
Мы живём за улыбок грозди,
И в холодных кроватях пусто.
Так цепляют чужие просьбы,
Забывая былые чувства…
Упираются в небо сосны,
И ромашек во сне буйство.
Но разбудит холодный воздух,
Слёзы капельками из воска…
В одночасье наш мир создан.
Элегантно и так броско…