Назовут того ослом,
Кто ленив и слаб умом,
Намекнуть кому хотят —
В голове его не клад.

В жизни всё наоборот:
Ослик умный, только вот
Если вдруг вообразить,
Что он конь, и нагрузить

Просто свыше его сил, -
Сколько б ты его не бил —
Ослик с места не сойдет,
Хоть пинай его в живот.

Скажет ослик: "Не могу,
Хоть скрути меня в дугу."
Кто ж упрямец горных сёл -
Человек или осёл? 

Я недолюбливаю слякоть
Последних тёплых зимних дней
Водой насыщенную мякоть,
Хлябь под подошвою моей,
Большие, топкие разливы,
Сплошные лужи тут и там…
О, как дерзки они, строптивы,
Когда бросают вызов нам.
И так ужасно неохота
Взять спасовать и обойти…
Нам по прямой — назад нет хода
Придётся вброд её пройти.
Ты смел и дерзок, точно лужа
Ответ на вызов — шаг вперёд,
А там, на дне, осталась стужа
Ещё лежит бугристый лёд.
Знать оттого так осторожно
По водоёму ты идёшь
На льду и поскользнуться можно
Вот-вот сейчас ты упадёшь,
Но устоял,ох трудно было,
Залив в пучине башмаки,
Пока здоровье не простыло
Бегом домой — сушить носки.

«Верни мою ушанку, сукин сын!»
Дрались бомжи у входа в магазин,

Но изъяснялись пафосно и с чувством.

Вцепился в нос, но ощутил вину:
«Ничтожество, ты драл мою жену!»

Как зло и пусто.

Как зло и пусто в городе большом.
Подросток с устрашающим ножом:

– Алё, Наташа!

Забейся в угол. Есть у них любовь.
Их возбуждает пустота и кровь.

И правда ваша:

Иди и смейся, есть на то резон.
Бомж сплевывает зубы на газон

И снова весел.

Я снова жив в объятиях твоих,
Здесь хватит места даже на двоих,

Здесь хватит места для тоски и песен.

Снова город опустел
Осенью реминисценций,
Недосказанных сентенций
И невыпущенных стрел.

Снова молча проходить,
Взглядом впитывая стены,
Образ в памяти нетленный
Воскрешать. И бередить…

Неутихнувшую рану
Помнить вкус щемящей боли,
Чтоб в веселии застолий
Не притронуться к стакану.

Чтобы в хоре песнопений
Ранить слух фальшивой нотой
И притворною заботой
Ограждать от света тени.

Улыбаясь — улыбаться.
И желать добра всем сердцем.
За скрипучей старой дверцей
В тишине шагов остаться.

Мне светят яркие витрины
и длинношеие столбы,
как динозавры, спрятав спины,
пригнув сверкающие лбы.

Машина шинами щекочет
асфальт политых мостовых,
мотор кузнечиком стрекочет.
Как хорошо без постовых!

Люблю Москву весенней ночью,
когда все улицы пусты,
она ребёнком непорочным
спит без забот, без суеты.

И лишь трамвай, стуча по рельсам,
нарушил сон Москвы большой,
и покатился по Подбельской
без пассажиров за душой.

Застиранный хлоркой времени
до белизны джинсов,
город – избранник прошлого
спит и не видит снов.
Спят спокойные жители,
точно приняв бром,
а над городом плачет
ангел с одним крылом.
И у камней обветренных
в такт раздается плач.
Время не лекарь города.
Время – его палач.

Застиранный хлоркой времени
до белизны джинсов,
город – избранник прошлого
спит и не видит снов.
Спят спокойные жители,
точно приняв бром,
а над городом плачет
ангел с одним крылом.
И у камней обветренных
в такт раздается плач.
Время не лекарь города.
Время – его палач.

Меня уже зовут твои ступени.
Твои мосты подставили горбы.
Наверное, в час яблонь и сирени
В твоей пыли я высушу стопы.
Ты будешь рад, безмолвен и огромен.
Мы встретимся, как старые друзья.
Подумаешь! Я — женщина, ты –город –
Как будто нам с тобой дружить нельзя…
И по во сне приснившимся колодцам
Твоих дворов, по картам тупиков
Мне наяву узнать тебя придется
Из тысячи похожих городов.
А ты дождись. Я все равно приеду.
Меня, родную, примешь ты — ничей.
И мы продолжим старую беседу
На белом языке твоих ночей.

Этот пустой город
Крепок, как лоб атеиста.
Помню, как в наших спорах
Я становился артистом.
Но теперь это просто пустой город…

Ветер скользит за поднятый ворот,
Носит кругами
Шум под ногами.
И очаровывает меня
Заиндевевшей травы простыня, —
больше некому.
Огорождаю смехом слух,
Он стал слишком тонок.
И теперь я — ребёнок.

* * *

А ветер с карнизов
Райских птиц моих слизывает.
Отпускаю — к тебе летят.
Знают,
Их отогреет твой взгляд.