В ИРКУТСКЕ ГОЛУБИ ПРОПАЛИ!
 
Хороший город — пыльный только,
задумчивый по берегам,
родной до боли (на помойках!)
и неудобный в смысле ям.
 
С претензией на стольность, даже,
поскольку верстами — тайга,
а здесь — мосты, многоэтажки,
два парка, цирк, колокола…
 
Вот уж чего, а их хватает:
церквей, костелов, синагог, -
все строятся, все ввысь взлетают,
как будто ближе станет Бог.
 
Растут и множатся тут рынки,
и забегаловок — не счесть:
от грязной чайханы до шИнка…
Ну, в общем, все в Иркутске есть!
 
Вот только… голуби пропали,
и, как сказал знакомый бич,
они предметом кухни стали
у беспризорных… Чем не дичь?..
 
ИРКУТСКАЯ ПАСТЕЛЬ
 
Деревянные улицы старого города,
я привычен уже к колдовским мостовым
и теперь забываю, как стЕпенно-гордо
вы когда-то казались всем миром моим.
 
Думал я, проходя под окошками теми,
что на свете величественней не найти
городов, где такие же были бы теремы,
городов, где такими же были бы мы!..
 
Под резными под теми лилась кружевами
задушевная песня моих стариков…
Я теперь далеко, за москвами, москвами,
вы теперь далеко от меня, далеко.
 
Только чудится мне, когда пригород старый
промелькнет меж перронов, полей и холмов,
что дома деревянные корни пускают
и живут своей жизнью средь каменных снов.
 
ПРОВИНЦИЯ
 
В тишине умирают сумерки.
Город пуст. Город знает, что пуст.
По немыто-растаявшим улочкам
бродит кем-то забытая грусть.

Бродит девочкой в сереньком платьице,
улыбаясь весне запоздалой,
и мещанские стелятся скатерти
на вечерние скудные чАи.
 
За кухОнными шторками — диспуты
о политике, о колбасе…
Гаснут окна в стремлении выспаться,
экономя и деньги, и свет…

Князь женился. Княгиня была хороша.
«Ух, красавица!» – тихо шептались бояре.
Но по-русски не знала она ни шиша,
Мужа не подпускала и била по харе…

Доведён иноземной женой до «каленья»,
Князь с дружиною хлопнул бутыль первача,
Закусил грусть-печали домашним соленьем
И велел, чтоб добыли ему толмача…

Переводчик, добытый весёлой дружиной,
(А дружина была шибко навеселе)
Ознакомленный с удалью русской былинной,
Появился. С фингалом и на костыле.

Ко всему он ещё шепелявил безбожно.
(Обожала дружина всем зубы считать)
«Не могли сострунить толмача осторожно?» –
Князь готов был дружину, порвав, разметать.

Повинилась дружина – «Мы больше не будем!
Не ярись Ясно Солнышно – грозный наш князь.
Сам толмач виноват, больно нравом зануден.
Повели, враз пригоним тебе весь иняз!»

«Ну вас к лешему! Мните бока вы татарам!
Аль поймайте разбойника мне Соловья!
Вон!»
Дружина, понуро, дыша перегаром,
Удалилась, от грусти сама не своя.

Сапогом запустивши дружине вдогонку
И по матушке всех их послав от души,
Князь, оставшись один на один с мужичонкой,
Толмача в курс проблемы ввести поспешил.

«Представляешь, сосватали, гады, дикарку.
На фига мне такой политический брак?!
Подойду – «Найн!» кричит и спускает овчарку.
Привезла с собой целую свору собак!

Позарез объясниться с княгиней мне надо.
Ты посредником будешь, мужайся толмач!
Коль поладим, карман подставляй под награду.
Ну а нет, не взыщи, ждёт за дверью палач.

Ну давай, что ли, тяпнем с тобой на дорожку.
Не стесняйся, закусывай, вон, огурцом…»
Остограмясь, подпнув проходящую кошку,
От души приложив её крепким словцом,

Князь отправился гордой походкой с визитом
До своей шибко лепой красою жены,
А за ним семенил переводчик побитый,
Осознавший, как переговоры важны…

Приближеньем к жене подвергавшийся риску,
Князь, войдя, заслонился уже рукавом…
Но жена с аппетитом вкушала сосиску,
Запивая её из бочонка пивом…

Потрепав белой ручкой большую овчарку,
Приготовилась дева скомандовать – «Фас!»
Но, узрев толмача, закурила цигарку
И промолвила строго весьма – «Вас из дас?»

С толмачом нервный приступ немедля случился.
Дело в том, что он аглицким был толмачом,
А немецкому в жизни нигде не учился.
Между тем князь нахмурился – «Просит о чём?»

«Э-э-э-э…Княгиня изволит пенять, что скучала.
Что, мол, редко захаживать начал супруг…»
Толмача не смекалка сейчас выручала,
А, как это ни странно, законный испуг.

Он решил блефовать до последнего вздоха.
Будь что будет. А дальше – трава не расти.
И, что самое странное, вышло неплохо.
Князь, подумав, велел до жены донести,

Что он, собственно, начал захаживать редко,
Потому, как встречает прохладный приём.
Что княгиня кидается слишком уж метко
Чем не попадя, но, особливо, копьём.

Тарабарский язык применив вдохновенно,
«Слово в слово» толмач «перевёл» князя речь.
Диалектом своим приведя, несомненно,
В шок княгиню. Овчарка решила прилечь

И прижав к голове свои чуткие уши,
Заскулила протяжно, закрыв лапой нос.
Князь же, весь «перевод» с любопытством прослушав,
Ухмыльнулся, тряхнув русой шапкой волос –

«Ну, толмач, молодец! Эк загнул! Башковитый!
Ты гляди, аж притихли! Держись, немчура!
Доведи до жены, – молвил князь деловито –
О наследнике трона нам думать пора»

Всё, что дальше толмач изрекал хладнокровно,
Чтоб хоть как-то себя от расправы спасти,
Дорогие читатели, я Вам дословно,
Даже тяпнув сто грамм, не смогу привести.

Осушив весь бочонок с пивом ошалело,
(Литра два там отборного было, на глаз)
Подперев щёку ручкою, осоловело
Вопросила княгиня опять – «Вас из дас?»

«Нихт ферштейн!» – заявила она обречённо
И горюнясь, вздохнула всей грудью большой.
«Я согласна!» – толмач «перевёл» увлечённо –
«Я за сына-наследника всею душой!»

«Да иди ты! Чего же тогда мне чинила
Целый месяц со свадьбы один мордобой?»
«Нихт ферштейн…»
«Говорит, специально дразнила.
Мол, заигрывать думала, княже, с тобой.

Должен ты показать ей, кто в доме хозяин!
Баб немецких нахрапом берут их мужья.
Делать нечего, княже, будь смел и отчаян!
За дверьми подежурю на шухере я…»

Побывав пятой точкой в собачкиной пасти,
Выбив пух головой из подушек-перин,
Оценённый супругой как – «Дас ист фантастиш!!!»
Через час князь победно глотал аспирин…

К толмачу у него оставались вопросы –
На ушах князю шибко мешала «лапша»!

Разметав по подушкам роскошные косы,
Молодая княгиня была хороша… 

Старый год стремглав к закату катится,
Снег и торжество декабрьской мглы.
Ты – гипотенуза, мы – два катета -
Между нами острые углы...

В этом пресловутом треугольнике
Нет дверей, повсюду тупики.
Самомненья глупого невольники,
Мы вели себя, как дураки...

Словно о поллитре алкоголики,
Умоляли о любви скуля -
Оказалось, в нашем треугольнике
Есть четвёртый – перпендикуляр.

В Новый год лежит дорога скатертью,
Ты решила всё начать с нуля.
Не нужны тебе два верных катета -
Выбираешь перпендикуляр! 

«Королева» минус «ле» –
Получается «корова».
Человек навеселе
От привычного «здорово»
Оставляет только «Здор»
С ароматом то ли вздора
То ли сорта помидора,
Потерявшего задор.
Ну а плюсы? Плюсов нет…
Не пойдёт повстанец в танец,
Ведь корова, глядя вслед,
Королевою – не станет… 

Я таю словно масло в каше,
Как сахар растворяюсь в чае -
Купаясь в полном счастье нашем,
Мы с милым вместе пребываем.
Подмасленная мною каша
И чай наш, подслащенный мною, -
Вот что такое счастье наше,
Лишь я его активно строю!
Но только вряд ли я мечтала,
Когда подружки ждали принцев,
Чтоб я каким-то маслом стала,
И в чьей-то каше мне вариться!
Чего-то в каше не хватает,
И чай мне кажется остывшим…
А я ведь не добавка к чаю!
Вот так мой милый стал мне «бывшим». 

Я красил раму краской «Тикурилла».
(Решил покрасить раму я весной.)
В окне напротив молча ты курила
И освещало солнце профиль твой.

Во мне из искры возгоралось пламя.
Твоя краса, изъянов лишена,
Была нанесена легчащими мазками
На полотно открытого окна.

Макая кистью в краску, раз за разом,
Разлитую горячим парнем финским.
Я пожирал тебя палящим глазом,
Как Ренуар, Дега или Кандинский.

Мне показалось смутно поначалу
Что этот профиль видел я во сне.
Ты с сигаретою рассеянно мечтала.
И это точно, что не обо мне.

Ложится тонким слоем «Тикурилла».
Сейчас тебя окликну. Решено!...
Ты докурила и окно закрыла.
И я докрасил чертово окно. 

Piano приелось, хочется forte.
Стал выпивать, и "любовь" завелась.
Надоел мне борщ и семейный комфорт!
Гуляй, Вася!

Вот и жена почему-то не верит!
Градом упрёки и слёзы рекой...
Ну сколько же можно?! Я хлопнул дверью -
Ушёл к другой...

И всё вроде в кайф, разлюли-малина -
Ни упрёков тебе, ни нотаций...
Жизнь, о которой мечтает мужчина:
Сплошь танцы!

И лишь иногда по пустякам ругань.
Но уже к концу первой недели -
Тоска по дому, к тому ж подруга
Просит денег...

Как ей объяснить, что не в деньгах счастье?!
И вообще,приелся этот сыр-бор.
И ночами жена снится всё чаще
И её борщ!

Коль тяготит бесприютности бремя,
Беспросветное, напряжённое -
К чёрту "подругу"! Хотя бы на время.
Пора к жёнам! 

Мне год. Но я уже криклив и боевит,
И бедную родню туда-сюда-обратно
Гоняю, когда мокр, не спал или не сыт.
Еще не пью. Нет, пью, но всё не то, понятно.

Мне десять. Кое-что уже разрешено.
Ну, в смысле посмотреть, вот я и наблюдаю.
Еще ни с кем не сплю, еще не пью вино,
Но типы баб и вин уже неплохо знаю.

Мне двадцать. У меня всё лезет и стоит.
Душа, печенка, мозг, трусы – всё нараспашку.
Не первую любовь и первый полный литр
Я пережил и мне уж ничего не страшно.

Мне тридцать. Я женат, а значит, нездоров.
Но опыт, этот друг незаменимый самый,
Мне позволяет взять на грудь без докторов
Литр – с дамой и еще пол-литра после дамы.

Мне сорок. Баб – полно, но что-то делать – лень,
Да волосы расти чегой-то перестали.
Я покоряю литр едва ль не каждый день,
Сжирая перед тем ведро эссенциале.

Мне пятьдесят. Закат. Хотя еще не ночь.
На литр здоровья нет, пол-литра – вес реальный.
Из дам тянет на тех, кто возрастом, как дочь.
И если деньги есть, контакт вполне нормальный.

Мне шестьдесят. Сижу в сатиновых трусах.
Ничуть их не стыдясь, давлюсь дешевой водкой.
Напротив, вся в любви и золотых зубах,
Лет сорока восьми помятая молодка.

Мне семьдесят. Себе уж не принадлежу.
В наглаженных штанах, в начищенных ботинках
Я в новеньком гробу, ухоженный, лежу…
Но внук свой первый литр пьет на моих поминках. 

Новый год встречаем в части,
стройные, поджарые.
С Новым годом! С новым счастьем!
С новыми пожарами…
я пожарный, хоть ты тресни,
не могу без песни я,
петь люблю один, но вместе
всё же интереснее.

Гори, гори ясно,
чтобы не погасло...
едет, едет Санта Клаус
на машине красной...

Под ночным густым покровом,
под огни бенгальские
пили Сидоров с Петровым
зелье португальское.
Чей костёр в тумане светит,
как плакат в день выборов?
Новый год в больнице встретят -
и Петров, и Сидоров.

Гори, гори ясно,
чтобы не погасло...
едет, едет Санта Клаус
на машине красной...

Я пожарный без амбиций,
что там ерепениться.
Всё, что тлеет – разгорится,
никуда не денется.
Вон, у Верки фейерверки
запускать пыталися…
и от Верки... только дверки
в погребе осталися.

Гори, гори ясно,
чтобы не погасло...
едет, едет Санта Клаус
на машине красной...

С Новым годом! С новым счастьем!
С просьбой убедительной, –
не терзайте нас на части,
люди, будьте бдительны!
Хеппи ньюэр! Тую, тую…
тую – там, а тут в поту
я сижу, ожог бинтую…
забинтую... и ту-ту. 

Вперёд – назад, вперёд – назад,
батман, спинповорот.
Танцуем с дедушкой моим
мы медленный фокстрот.
Хохочет бабушка, прикрыв
смешно ладошкой рот.
Скрипят колени и паркет,
и патефон поёт.
Ведёт меня по танцу дед
уверенной рукой.
Да и сама пока могу
батман махнуть лихой.
Совсем от танца очумел
весёлый наш щенок.
Висит у деда на штанах
пушистый колобок.
Вперёд – назад, назад – вперёд,
у деда хитрый глаз:
Ну что, давай квикстеп рванем?
По мне, так в самый раз!
Сердито бабушка кричит:
Попробуй, старый чёрт!
Потом опять тебя лечи!
Попрыгай мне ещё!
Топорщит дедушка усы-
характер заводной:
А пусть ворчит, коли сама
в искусстве ни ногой!
Бушует танца ураган,
громит уют фокстрот.
И от испуга под диван
забился бедный кот.
Ну, вот и кода наконец,
осталось мне одно:
Доставить деда на спине
до кресла под окно.
Ругает бабушка его:
Тебе ж в обед сто лет!
А я готова танцевать,
раз в танце счастлив дед!